2 августа 2017, 16:33 нет комментариев

Людмила Алексеева: "Мне не безразлично, какой будет эта страна"

Поделиться

«Я никогда не была политиком, не свергала режим и не боролась за власть, — говорит она о себе. — Я боролась только за то, чтоб люди знали свои права и умели их защищать».

Старейший наш правозащитник, бессменный председатель Московской Хельсинкской группы Людмила Михайловна Алексеева рассказала читателям «МК», с какими мыслями и надеждами встречает свой 91-й год.

Людмила Алексеева:

Фото: ru.wikipedia.org  

Людмила Михайловна живет в старом доме в центре Москвы. Лифт в подъезде установили не так давно, ходит он со второго этажа, но я иду мимо и поднимаюсь на верхний пятый этаж по ступенькам.

На площадке двое мужчин со стремянкой и инструментами горячо обсуждают какую-то техническую проблему. Дверь в квартиру Алексеевой открыта.

«Обувь не снимайте, — просит меня ее помощница Леночка. — Сегодня так много журналистов приходило, пол нечистый».

Людмила Михайловна полулежит в подушках в гостиной на синем диване — на том же месте, где она принимает гостей последние годы.

Всегда была худая, а теперь еще похудела. Но глаза горят по-прежнему.

Сильно ли вообще меняется человек с возрастом? Некоторые говорят: «Я не меняюсь. Тело стареет, а я — тот же я, каким был в университете, например, или когда женился».

Но у Алексеевой вышло не так. Она менялась, причем радикально.

— Девушкой я была вся правильная, советская. А уже после войны, мне 18 было, меня начали грызть сомнения насчет того, самая ли замечательная и счастливая страна, в которой я живу. Ну и очень постепенно, в результате всяких размышлений, чтения и разговоров, я пришла к отказу от советской идеологии, которая предполагала, что человек — для государства. Я пришла к мнению, что не человек для государства, а государство для человека. Отказавшись от советской идеологии, приняла правозащитную. Мне уже было 38 лет к этому времени. Но с тех пор — да, я своих взглядов не меняла.

Я всегда честна была в своих советских взглядах. Честно-советская. А потом стала честно-правозащитная.

Врать — не могу. Молчать — могу.

Есенин-Вольпин — сын знаменитого поэта, Алик, как мы его называли, — он был наш учитель в правозащитной деятельности. У него было две идеи. Первая — что законы надо исполнять, какие бы они ни были. Но их все должны исполнять — и простые граждане, и высокое начальство. А вторая идея — врать нельзя. Потому что от вранья очень много на свете зла. Если бы люди не врали, мир был бы гораздо лучше. А я ему говорила: «Алик, я с тобой полностью согласна, врать нельзя, но есть два места, где врать можно и нужно, — это КГБ и отдел кадров. Потому что эти учреждения созданы на нашу погибель. Поэтому от них можно защищаться. А какая у нас защита? Только обманывать».

— Как же вы обманывали КГБ?

— На допросах я всегда говорила сразу: «У меня плохая память. Я часто буду говорить «я не помню». И когда было нельзя что-то сказать, я говорила: «Не помню». Хотя помнила. Это было вранье.

И второе: я знала Уголовный кодекс. Там написано: если вас вызывают на допрос, все, что касается лично вас, вы обязаны сказать. Но там не было сказано, что я обязана на других давать показания.

И когда меня спрашивали: «Вы были на дне рождения такого-то?» — Я говорила: «Была». — «А кто еще был?» А я говорила: «Я отказываюсь отвечать по этическим соображениям».

— Неужели такие ответы КГБ принимал?

— Тогда КГБ был честнее, чем нынешняя наша ФСБ. У них были строгие правила, которые они нам, конечно, не сообщали. Но мы могли вычислить по их поведению. Например, у них было правило, что показаний одного человека недостаточно. Надо по каждому случаю показания минимум двух человек. Если нет второго показания, они могут свои бумажки выкидывать в корзину. Даже если знают, как было на самом деле.

Сейчас — не так, конечно. Следователи выдумывают что хотят. Суд делает что хочет. Законы — только для рядовых граждан. Для представителей власти законы не работают.

— Но разве за это вы боролись?..

— Я боролась за то, чтоб люди знали свои права и умели их защищать. И чтоб власть относилась к своим гражданам с уважением, к их правам и человеческому достоинству. Я не политик — я правозащитник. Я не боролась за то, чтоб рухнул советский режим. Но когда рухнул — радовалась.

Людмила Михайловна тут прерывается, потому что звонит телефон. Это из Совета по правам человека при президенте. Ей напоминают, чтобы в день рождения она днем была дома. «Помню, а как же, — говорит она в трубку. — У бабушки память не отшибло… Ой, тут такой кипеш! ФСО ставит мне экран, весь подъезд вверх ногами стоит… Ну чего делать? Дожила до 90 лет, надо за это платить… Ну да, полчаса, минут сорок максимум… Дело даже не в моей усталости, я бы потерпела. Но представляете, сколько человек будет звонить. Если я этот день переживу, буду до 100 лет жить… Да-да, спасибо».

Она кладет трубку, а мне, конечно, интересно, что за экран устанавливает ФСО у нее в подъезде.

— Не в подъезде, а вот здесь, — Людмила Михайловна показывает на середину комнаты перед ее диваном. — Я же вхожу в президентский Совет по правам человека. Так они надумали торжественное заседание президиума Совета по поводу того, что бабушка дожила до 90. Спасибо, меня не дернули туда, потому что в 85 лет дернули, и я уже к вечеру была усталая — к тому времени, как гости пришли. А в этот раз они говорят: вы будьте дома, мы соберемся в Администрации Президента. А из Администрации Президента нельзя говорить по Скайпу. Нужна закрытая связь. Поэтому ФСО ставит экран: чтобы они видели меня, а я — их.

 

Людмила Алексеева с подругой, художницей Адой Никольской. Фото: Из личного архива

— А, так вот кто эти ребята со стремянкой на лестничной площадке!

— Ну да, они тут проводят эту самую связь.

— Людмила Михайловна, я нашла ваше выступление на 80-летний юбилей. Вы там очень уверенно обещаете, что через десять лет Россия станет демократической страной и правовым государством…

— Меня все сейчас спрашивают про это: где демократия?! Но, во-первых, я не обещала. Я предсказывала. А во-вторых… Как говорится, факир был пьян, и фокус не удался.

Сейчас я — другого мнения. Тоже оптимистичного, потому что я оптимист по натуре даже в 90 лет. Я считаю теперь, что ошибалась, потому что не учла, что у России очень тяжелая история. Вся история, начиная от Золотой орды. Дальше уже все пошло не так. И особенно 20-й век. В Германии фашисты были 12 лет. А у нас Сталин сколько сидел? Больше 20 лет. Думаете, он лучше Гитлера по отношению к своим гражданам? Он хуже Гитлера!

…Людмилу Михайловну опять прерывает телефонный звонок. «Не могу говорить, звоните мне после 26-го, я эти дни безумно занята буду, — отвечает она кому-то. Кладет трубку и объясняет мне: — Пристает без конца. Проситель. Работал в налоговой службе. Теперь добивается повышения пенсий для налоговиков. Ну почему я должна повышать пенсии налоговиков? Это что — права человека?..»

— Все-таки много есть людей, которые стремятся вас использовать для своих шкурных дел. И всю жизнь использовали, да?

— Ну, на меня где сядешь, там и слезешь. Я не ругаюсь, просто не трачу на них время. Но давайте вернемся к нашей истории. Вот посмотрите: 20-й век, Россия. До 1913 года было как у всех. Шли вперед, развивались… В 1914-м — Первая мировая война, потом революция, потом Гражданская война, коллективизация — уничтожение самого многочисленного класса, крестьянства. Колхозники — это уже не крестьянство. Я знаю, как они жили. С огорода капусткой питались, а в колхозах работали практически бесплатно. Паспортов не было, уехать из колхоза нельзя — крепостное право. В 20-м веке! Потом — сталинские репрессии, 37-й год… Но и после войны не лучше было. Хватали целыми семьями! Это я уже помню, я взрослой была. И так до 53-го года.

Сталин хуже был, чем Гитлер. Гитлер чужие народы уничтожал, но немцы у него жили прекрасно. А наш усатый гад уничтожал своих миллионами! Не чужих! Якир — замечательный полководец; когда его привели на расстрел, он крикнул: «Да здравствует Сталин!» А его расстреляли. В голове не укладывается!

Сталин сумасшедший был, конечно. Нормальный человек так себя не ведет, оказавшись у власти.

Сейчас считается, 30 миллионов в войне мы положили. Все остальные страны вместе взятые столько не положили. Почему? Потому что этот усатый гад во главе был. Кидал людей, как спички в топку. Бабы еще нарожают… А от кого они родят, если мужиков в деревне нет? И у нас убыль населения пошла начиная со сталинского правления. В 37-м перепись уже засекретили: убыль населения, а не прибыль, как положено.

Некоторые говорят: нет уже русских, генофонд уничтожен. Как у Лермонтова: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя, богатыри — не вы». Но это неправда. То поколение, что выросло после развала Союза, — оно замечательное.

Герцен говорил: чтобы Россия стала нормальной европейской страной, надо два непоротых поколения. Одно непоротое поколение у нас уже есть. Те, кому 20–25 лет сейчас. Кто уже не знал советского времени. Кто рос в обществе без цензуры. Вот эти болотниковцы, например.

Я такой устроила обычай: когда очередной болотниковец выходит на свободу, я их всех собираю у себя, и мы празднуем освобождение товарища и пьем за свободу. И вы знаете, я смотрю на этих ребят и просто реву от радости. Потому что вспоминаю, какая я была в их возрасте идиотка. Дура дурой. Как мучительно я пробивалась к осознанию, что не человек для государства, а государство для человека. А они это знают с молодости. Они говорят: а как иначе?..

Но нам надо два таких поколения. Чтобы стать приличной страной, нам еще лет 20–25 надо.

Мои немолодые друзья расстраиваются, что этого не увидят уже. А я говорю: неважно, до чего ты доживешь. Важно, как ты проживешь. 

Про себя могу сказать, что по крайней мере последние 50 лет я прожила правильно. А до этого верила в советскую власть. Делала глупости.

Но вот подлости не делала. Ни девочкой, ни взрослой. Слава тебе, Господи! Родители были хорошие, бабушка воспитывала, хоть с четырьмя классами приходской школы, но честный правильный человек. И, слава Богу, подлостей не могу вспомнить. Глупостей делала — будь здоров. Но подлостей — нет.

— А победы были у вас? Что вы считаете своими победами?

— Победа — это то, что когда мы начали, нас была горсточка. И все в Москве. В других городах — один-два человека, они к Москве тянулись. А сейчас нет такого региона в России, где бы не было правозащитной организации. И Московская Хельсинкская группа внесла в это свою лепту.

Мы занимаемся не только правозащитной работой. У нас еще есть сверхзадача. Какой русский интеллигент без сверхзадачи, да? Создание, укрепление и накопление опыта нашим гражданским обществом — вот такая у нас сверхзадача.

Если бы у нас сейчас было сильное гражданское общество, власти вели бы себя с нами иначе. Дело — в нас, понимаете? Дайте нам Ангелу Меркель — и через два года она будет ничем не лучше наших правителей. Так им легче: гав-гав, сидите, молчите! Да еще традиции нашего общества: чиновники — баре, а граждане — никто. Но если мы вырастим сильное гражданское общество, любой человек, оказавшийся у власти, будет как шелковый.

 

Московские диссиденты, 1967 год. Слева направо: Елена Рутман, Людмила Алексеева, Роман Рутман, Лариса Богораз, Анатолий Марченко. Фото: Из личного архива.

— Власти научились нас нагибать так, что юридически у них все оказывается по закону. Все их неправовые действия. У меня, скажем, есть право решать, на что тратить государственные деньги. Потому что я плачу налоги. Но я же не решаю. Меня могут только спросить, в какой цвет качели во дворе покрасить — в желтый или красный. А что во дворе строить — многоэтажный дом или ничего, парк разбить, — это меня никто не спросит. А когда люди пытаются возмущаться, им сразу доказывают, что все сделано по закону. Публичные слушания провели, депутаты рассмотрели, суд вынес решение… Вот что с этим делать?

— С этим справиться может только сильное гражданское общество. Где оно есть — там власти работают на людей. Где его нету — там они сидят на голове у граждан.

Мне сто раз говорили: у тебя хорошая репутация, ты умеешь убеждать, баллотируйся в депутаты. Я не хочу ни в чиновники, ни в депутаты. Я хочу развивать сильное гражданское общество, потому что это главное, что нам нужно сейчас.

Два непоротых поколения, запомните. А когда их дети станут взрослыми — у нас будет уже самая прекрасная страна.

Я не доживу. Но я в это верю. Это не просто фраза. Мне не безразлично, какой будет эта страна, когда меня не будет.

Есть потрясающая организация, перед которой я снимаю шляпу, — Amnesty International. Они обо всем мире беспокоятся. Мои заботы — гораздо ýже. Мне нужно, чтобы в ЭТОЙ стране жили хорошо. В России. Вот жалко мне эту страну. Мамочку не выбирают. И Родину — тоже. Я люблю эту страну. Не то что я весь остальной мир ненавижу. Дай Бог, я жила 13 лет в Америке, и — ничего не поделаешь, вынуждена сказать: лучше страна устроена, чем наша. Гораздо лучше. Но как Маяковский писал: «Землю, где воздух, как сладкий морс, бросишь и мчишь колеся. Но землю, с которой вместе мерз, вовек разлюбить нельзя».

Я войну пережила в этой стране. Это были очень долгие четыре года. И я видела, каким бывает наш народ, когда припечет. Замечательный народ!

И такому народу так жить, как он сейчас живет, нельзя. Власть людей уважать должна, и чтоб настоящие права у них были, и все их соблюдали и ценили. А не так, как сейчас помыкают.

Фото: Александр Астафьев

— Вы продолжаете и сейчас работать?

— Я в рабочем состоянии, но в сидячем. Два телефона рядом — вот видите? Много читать не могу: глаза устают. Телевизор забыла, когда последний раз включала. Но радио слушаю.

Редко куда выйду, потому что надо обратно подниматься на второй этаж к лифту, это мне тяжело. Но я и сейчас еще председатель МХГ. На совещания они приезжают ко мне. По телефону обращаются люди, кому могу помочь.

Сейчас уже третий уполномоченный по правам человека, с которым я работаю. Татьяна Николаевна Москалькова. Она умная, организованная. Я ей говорю: «Вы на износ работаете». Она отвечает: «Людмила Михайловна, но это моя миссия». Какое слово, а?..

Я тут ей позвонила. Мне из лагеря одного сообщили, что дальнобойщик один попал в лагерь — за то, что дальнобойщик. Так его там избили. По почкам били, он теперь под себя ходит, кровью мочится. Я ей рассказала. Она говорит: я пошлю своего сотрудника, и уполномоченный области приедет.

Ну. я понимаю: занята, не может поехать. Потом все-таки звонят мне: поехала. Ночь туда — ночным поездом, день там, и поездом в ночь обратно, потому что на следующий день было что-то, что отменить нельзя. Но с теми тремя заключенными, про которых я ей сказала, с каждым поговорила наедине. Это только ей разрешают. По часу с каждым поговорила! Потом мне позвонила, сказала: да, будем наводить там порядок.

А моя в чем миссия? В том, что до нее же не доберешься. А мой телефон от Минска до Хабаровска все знают. Мне позвонят, а я уж дальше организую. Потому что я — гражданское общество в зародыше. И вы — гражданское общество. Порядочные журналисты — тоже гражданское общество.

У нас миссия. Мы первопроходцы.

— Многие оппозиционеры считают: надо сменить Путина на посту президента, и все наладится с правами человека и вообще со всем, что буксует.

— Нет, я на Путина не грешу. Дело не в нем. Дело в нас. И у меня с ним хорошие отношения. Что Кириенко, что Володин, что он — я могу обратиться к ним с просьбой. Не скажу, что все выполняется. Но многое выполняется. Потому что они знают, я по-честному прошу — не за себя, за других.

А что мне самой надо-то? Кашку утром, ряженку вечером — вот все, что мне нужно.

Мне вон звонят: что вам подарить? А у меня дом переполнен ненужными подарками. Ну, увлекалась я гжелью. Купила, что мне надо. А люди приходят, видят: ага, вот она любит гжель, сейчас мы ей подарим. Теперь уже у меня этой гжели как в магазине, ставить некуда. А они все дарят и дарят. Я говорю: «Леночка (я уже не хожу, она меня на коляске возит по дому), подвези меня к полкам, я часть отберу, чтоб не было так все забито. Некрасиво».

Цветы тоже дарят. Ну, это хорошо. Они постоят, завянут — мне новые принесут.

Я когда-нибудь думала, что так жить буду? С цветами? Да никогда.

Первого сына ждала в 47-м году. В ноябре он родился. Пока я его носила и кормила, все время есть хотела. Все время голодная.

Года до 48–49-го есть хотелось. А сейчас ничего не хочется. Леночка спросит: чего сделать вам? Да сделайте что-нибудь. Ем, как машину заправляют. Потому что надо. А хотеться — ничего не хочется.

Давление скачет. Когда высокое — ничего. А низкое — жуткая слабость. Но я научилась. Чай с медом, шоколада дольку — и через некоторое время поднимается.

Скучно говорить об этом.

Вот и день рождения — тоже тяжелое испытание. 90 лет — физически трудно праздновать.

— 90 — еще ладно. Вот когда сто лет придется праздновать, тогда будет потяжелее, наверно.

Людмила Михайловна улыбается и велит мне выключить диктофон.

Я выключаю. «Я тут сочинила. Про сто лет, — говорит она. — Но это не для печати». И читает довольно-таки хулиганский стишок.

Я смеюсь. И прощаюсь. И ухожу с легким чувством.

Бывают люди, которые сосут из тебя энергию при общении. А бывают люди, которые, наоборот, тебе ее дают.

Людмила Михайловна — из вторых. Слабость физическая, а все равно всем дарит энергию.

Такой человек. Как солнышко. От нее греются.

Источник: MK.RU

Комментарии

Чтобы оставлять комментарии необходимо войти на сайт или зарегистрироваться

Страхование заключённых


Страхование от несчастных случаев


Страхование от заболевания туберкулезом

Опрос

Мнение

Что я думаю о социальной сети Gulagu.net, проекте против коррупции и пыток?

Бабушкин Андрей Владимирович

Бабушкин Андрей Владимирович

Член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, член ОНК Москвы

Социальная сеть  Gulagu.net  - наиболее авторитетный и эффективный негосударственный правозащитный ресурс.  Авторы постов и открытых писем не всегда бывают правы  и не всегда могут  проверить достоверность информации, однако  они всегда действуют в общественных интересах и пытаются помочь людям. Обижаться на Gulagu.net, если они бывают неправы, то же самое, что  ругать полицейского, который, задержав киллера при захвате, сломал ему щипчики для ногтей.
Подать обращение

Проверить статус обращения

  • Подано 3212 обращений
  • Обработано 1053 обращения
  • В РФ работают 724 члена ОНК
  • 79 ОНК работают в РФ