24 февраля 2018, 01:11 нет комментариев

«Я даже написал завещание. Передал его друзьям и родственникам» Интервью журналиста Али Феруза, которому чудом удалось избежать депортации в Узбекистан

Поделиться

Журналист «Новой газеты» Али Феруз (Худоберди Нурматов). Фото: Павел Головкин / AP / Scanpix / LETA

Журналист «Новой газеты» Али Феруз (Худоберди Нурматов) 15 февраля улетел из России в Германию. До этого Феруз полгода провел в подмосковном центре временного содержания мигрантов под угрозой депортации в Узбекистан, гражданином которого он является. Журналиста не выслали из России только из-за вмешательства в его дело Европейского суда по правам человека; одновременно сотрудники «Новой» организовали широкую кампанию в поддержку своего коллеги. Феруз настаивал, что в Узбекистане его ждут пытки, поскольку он не захотел сотрудничать с местными спецслужбами. В течение шести месяцев в центре для мигрантов Феруз вел дневник, из которого стало известно, в каких условиях там содержатся люди. С Али Ферузом поговорил корреспондент «Медузы» Евгений Берг.

Дело Али Феруза

В 2008 году гражданина Узбекистана Али Феруза пытались, по его словам, завербовать узбекские спецслужбы — после этого он сбежал в Россию. В 2012-м у Феруза украли паспорт гражданина Узбекистана. С этого времени он несколько раз пытался получить временное убежище в России, работая внештатным корреспондентом «Новой газеты», но безуспешно. Его неоднократно задерживали, а 1 августа 2017 года Басманный суд Москвы признал журналиста виновным в нарушении режима пребывания в России и постановил выдворить его в Узбекистан. 4 августа это решение заблокировал Европейский суд по правам человека, решивший, что на родине Ферузу угрожает опасность. 8 августа Мосгорсуд распорядился приостановить процедуру выдворения Феруза. 24 января 2018 года Верховный суд РФ отменил решение о депортации. 9 февраля Басманный суд Москвы разрешил Ферузу выехать в третью страну — он улетел в Германию.

«Расспрашивали, кого из религиозных студентов я знаю»

— Али, почему вообще случилась вся эта история с выдворением? Вы родились в Узбекистане, но ведь росли в России?

— Да, в Узбекистане, тогда это была часть Советского Союза. После развала СССР моя мать сразу вернулась в Горно-Алтайск (столица Республики Алтай на юге Сибири — прим. «Медузы»), на свою родину, — и взяла меня с собой. Там я учился в школе. Иногда возникали какие-то сложности — и мне приходилось возвращаться в Узбекистан и там какое-то время жить. Потом мама меня забирала. Все мое детство прошло между Россией и Узбекистаном.

— Что за сложности?

— Больше материальные. У нас не было жилья в России, первое время мы были вынуждены жить у знакомых, у родственников мамы. У кого-то мы месяц поживем, потом месяц у кого-то еще. Когда возникали трудности, мама решала, что лучше я буду жить в Узбекистане, пока она не заработает на жилье.

— В итоге вы получили узбекское гражданство?

— Это немного странная и сложная ситуация. Когда я оканчивал школу, у меня был довольно сложный подростковый период, были трудности с родственниками в общении. Как-то так получилось, что, когда я должен был получить гражданство в России, я сильно поругался с мамой. Уехал в Узбекистан, получил там паспорт, но уже где-то через полгода-год вернулся в Россию.

— Правда, что вы работали на рынке в Узбекистане?

— Да. В Узбекистане постоянно жил мой отчим, и у него на рынке была точка. Я всегда ему помогал там и через какое-то время тоже начал работать. Это было временное занятие.

— В какой момент вы поняли, что вам нужно уезжать из Узбекистана?

— В 2008 году, где-то в конце сентября, пришли сотрудники полиции и спецслужб. Под предлогом проверки документов меня увезли в другой город, где очень долго держали, пытали. Очень долго расспрашивали про мое обучение в Российском исламском университете: почему я выбрал российский университет, а не узбекский, кого я знаю из узбекских студентов в этом университете, кого я знаю из религиозных студентов. Потом я смог от них освободиться, согласившись на сотрудничество. Когда я вышел, то понял, что не смогу: я себя никогда не прощу, если из-за моего доноса кто-то сядет в тюрьму или умрет. Но возможности не сотрудничать там нет. Единственный вариант был уехать оттуда, сбежать.

— Почему те люди в Узбекистане пришли к вам?

— Это довольно распространенная практика. Про режим [главы Узбекистана с 1991-го до 2016-го Ислама] Каримова знает весь мир. При тоталитарных режимах власти борются с инакомыслящими — неважно, какого направления это инакомыслие; пытаются находить себе сотрудников, доносчиков. Я знал очень многих людей, которые не могли уехать либо не хотели и были вынуждены жить с этим. Были люди, которые бежали. Были люди, которые отказывались от сотрудничества, а потом попадали в тюрьму по обвинению в экстремизме, терроризме или в посягательстве на конституционный строй.

— Пока вы жили в России, узбекские спецслужбы как-то пытались до вас дотянуться?

— Нет, ни прямо, ни косвенно со мной не пытались контактировать. Даже после того, как меня задержали 16 марта 2017 года, расспрашивали про мою работу в «Новой газете», но почему я уехал из Узбекистана, или что у меня происходит на родине, или про моих родственников — нет.

«Таких, как ты, нужно сжечь»

— Помните, как вы впервые попали в ЦВСИГ — Центр временного содержания иностранных граждан в России?

— 1 августа [2017 года] Басманный суд приговорил меня к выдворению из России. Мне очень трудно было в это поверить, потому что все годы, которые я прожил в Москве, я очень строго соблюдал законы, ничего не нарушал, и у меня была уверенность, что не должны со мной так поступать. Я вырос в России, у меня все родственники — граждане России, в первую очередь моя мама. Для меня решение суда было неожиданностью. До сих пор я считаю, что мне лучше покончить с собой, чем попасть под пытки в Узбекистане. Потому что человек под пытками в итоге все равно умрет, но очень трудной и тяжелой смертью.

И я помню, что в Басманном суде после оглашения приговора я подумал: «Как я могу покончить с собой?» И я увидел ручку в руках у своего адвоката, схватил и…

Я общался с беженцами, которые пережили пытки в Узбекистане, и знаю случаи, когда им удавалось спасти свою жизнь, когда они, допустим, вскрывали себе вены. Их в больницу отвозили, и тогда там уже подключались адвокаты. А бывали случаи, когда человек не успевал никому сообщить и просто пропадал.

Попытался вскрыть себе вены — оказалось, что это очень трудно, не так, как я себе представлял. Дальше не помню, что происходило, — помню, что потом у меня руки были закованы сзади. Меня вывели, посадили в «газель», в которой находились и другие мигранты. Большинство в наручниках. «Газель» выехала из Басманного суда, направилась в сторону ЦВСИГа и проехала метров 500, может быть километр, и один из судебных приставов внезапно, совершенно для меня неожиданно, подошел, обжег меня несколько раз электрошокером, а потом начал бить и оскорблять.

— Как именно?

— Ну, говорил: «Таких людей, как ты, нужно сжечь, нужно от вас избавиться».

— Это он из-за вашей сексуальной ориентации? (Али Феруз — открытый гей — прим. «Медузы».)

— Да-да, он про мою ориентацию говорил. Типа «таких пидоров, как ты, я лучше сожгу», что-то такое.

— А в ЦВСИГе были какие-то проблемы из-за отношения к вашей сексуальной ориентации?

— (Долгая пауза.) Можно я на это не отвечу?

— Хорошо. А про условия проживания ЦВСИГе можете рассказать? Про распорядок дня?

— Условия проживания в ЦВСИГе как в СИЗО. Тоже режимный объект, вы находитесь в камере, там железные двери, железные решетки. Камеры бывают двухместные и четырехместные. Постоянное видеонаблюдение. В шесть утра подъем, где-то в семь приносят завтрак — открывается «кормушка», через которую вам передают еду. В девять часов дежурные проверяют каждую камеру, выводят всех в коридор. Потом часов в 11 выводят на прогулку — на 40 минут, на час, всегда по-разному. После 12 обед, где-то в пять вечера ужин. В 10 часов отбой. Раз в неделю водят в душ. Так что вы постоянно находитесь в камере или под конвоем.

— Получается, это просто тюремный режим.

— Да. Это по сути тюремный режим. ЦВСИГ — это уж точно не подобие лагеря или общежития для мигрантов.

— У меня было ровно такое представление.

— На самом деле это не так. Никакое это не общежитие.

— В туалет тоже в камере ходить?

— Да, у вас туалет и раковина в камере. Точно так же, как в СИЗО, — может быть, ремонт чуть получше, обстановка. И еще в ЦВСИГе раз в три дня дают телефон на 10–20 минут и можно с родственниками видеться.

— С родственниками можно видеться?

— Да, по крайней мере, я ограничений не встречал. Моя мама приходила ко мне на свидания, и ограничений никаких не было.

— А окна в камерах есть?

— Да, но не как в обычных домах, оно чуть выше уровня головы, под потолком.

— То есть в него посмотреть нельзя?

— Нет, можно посмотреть. Допустим, я там сидел на двухъярусной кровати, постоянно смотрел из окна на небо. Окна зарешечены.

— Чем вы занимали себя все то время, что сидели там?

— Первое время я довольно много читал, вел какие-то записи, потом научился рисовать. Но из полугода, что я там пробыл, наверное, только два-три месяца я мог чем-то себя отвлекать. По большей части я просто тупо сидел на втором ярусе и смотрел из окна. В ожидании, что сейчас что-то со мной произойдет. В страхе и в ожидании.

— Чего именно вы боялись?

— У меня было ожидание, что, не знаю, могут прийти, заковать меня в наручники и депортировать. Ну или еще что-нибудь. Это был постоянный сильный страх.

— Как вас увозили из ЦВСИГа?

— В пятницу, 9 февраля, суд окончательно разрешил мне выезд [из России]. Только во вторник [13 февраля] после обеда ко мне пришла замначальника ЦВСИГа Мария Кукса и сказала, что они не могут меня сопроводить до аэропорта, потому что у меня как бы добровольный выезд, а не принудительное выдворение. Потом мы с адвокатами пытались понять, как тогда должна проходить процедура отъезда. В итоге в среду вечером нам сказали, что на следующее утро меня отвезут в аэропорт в сопровождении сотрудника ЦВСИГа. Билет у меня уже был куплен.

Я не был уверен, что все получится. До этого уже несколько раз покупали билеты, мне говорили: «Да, мы тебя проводим, ты уедешь», а потом в самый последний момент приходили, отдавали какую-то бумажку и говорили: «Нет, мы никуда не можем тебя выпустить». Придумывали какой-то новый аргумент. И я думал, что в этот раз, скорее всего, будет так же. Но, на удивление, меня разбудили в полпятого утра, отвезли в аэропорт. Там я беспрепятственно пересек границу, сел в самолет — но страх был все равно. Потому что а мало ли? Вдруг посадят в самолет, а потом скажут: «Нет, это была ошибка, давай возвращайся»? Пока самолет не взлетел, я не был уверен, что я действительно на свободе. Это все очень трудно.

Пока я в центре находился, вообще не был уверен, что все будет хорошо. Даже писал завещание, передавал его друзьям и родственникам.

 

«Примерно знаю, с чем сталкиваются беженцы»

— Сейчас вы в Гёттингене (университетский город в Центральной Германии — прим. «Медузы»). Как вам здесь?

— Конечно, сильный контраст. Когда я сюда приземлился, я еще до конца не был уверен… Я довольно долго находился в шоке, только сейчас начинаю немного осознавать, что да, это реально случилось, я на свободе и мне не нужно больше бояться. Полгода, пока я жил в ЦВСИГе, я постоянно находился под страхом того, что со мной что-то произойдет, что-то обязательно плохое. Это психологически очень трудно. И когда происходит что-то хорошее, когда человек выходит на свободу, то на психологическом уровне тоже надо выйти на свободу — и это занимает какое-то время. Поэтому я очень долго не мог в это поверить. Периодически я вижу сон, в котором мне кажется, будто мое освобождение мне только приснилось. Что на самом деле я продолжаю сидеть там же, в ЦВСИГе, что ничего не изменилось.

— Должно быть, это довольно изматывающие сны.

— Да, это довольно трудно. Сейчас мои друзья и сотрудники университета — мы рассматриваем вариант психологической реабилитации. Как известно, если люди находятся в заключении дольше четырех месяцев, психика меняется, отношение к миру становится совершенно другое.

— Вы лично почувствовали эти изменения?

— Да. Когда я просто иду по улице или сижу в квартире, я себя постоянно контролирую — что мне здесь можно, а что нельзя. В ЦВСИГе есть режим, который ты должен постоянно соблюдать, и когда выходишь на свободу, тоже начинаешь думать, анализировать — а можно ли мне пойти вот туда или могу я сделать вот это? Даже вот бывает мысль: «Я чувствую голод. А можно ли сейчас есть?»

— Надолго вы планируете остаться в Гёттингене?

— Сегодня я был в миграционном центре, подал документы, и где-то через пару недель или месяц я получу местную ID-карту — документ, удостоверяющий личность, и потом уже буду решать, где у меня будет больше возможностей адаптироваться, поскорее устроиться на работу, стать более независимым. Возможно, останусь в Гёттингене, возможно, появится необходимость переезда в другой город.

— Немецкий язык вы не знаете?

— К сожалению, немецкий не знаю. Буду изучать — сегодня как раз обсуждали возможность прохождения интенсивного курса. Я вырос в семье, где общаются на трех языках — русском, узбекском и таджикском. Исследования показывают, что люди, выросшие в таких семьях, так называемые билингвы, легко обучаются другим языкам. Так что, надеюсь, мне это поможет.

— Вы говорили «Дождю», что в этот город вы переехали по договоренности с местным университетом?

— Да, процесс получения статуса беженца у меня начался где-то год назад. В Гёттингенском университете есть программа по помощи беженцам, которые с ними сотрудничают. Пока я работал в России журналистом, то был и экспертом Гёттингенского университета по вопросам миграции. Когда они узнали про мою ситуацию, они обратились с письмом в МИД для того, чтобы там рассмотрели мое дело и помогли решить проблему.

— Вы собираетесь продолжить с ними сотрудничество?

— Да-да, конечно. Сегодня я встречался с представителями университета, завтра еще будет с утра встреча. Я буду делать журналистское исследование в рамках договоренности с Гёттингенским университетом и Фондом Бориса Немцова.

— О чем оно будет?

— Я пока точно сам не знаю; мы обсуждали, что помогать мне будет профессор Гёттингенского университета, который изучает вопросы миграции. Я буду жить в лагерях для беженцев, попытаюсь на все это взглянуть изнутри — я знаю арабский, персидский, другие языки. Хотя таких исследований, да и разных журналистских материалов было очень много, я постараюсь опираться и на свой опыт мигранта. Я примерно знаю, с чем сталкиваются беженцы при адаптации или при легализации. Мне кажется, мне будет легче находить общий язык с ними.

Источник: Meduza

Комментарии

Чтобы оставлять комментарии необходимо войти на сайт или зарегистрироваться

Страхование заключённых


Страхование от несчастных случаев


Страхование от заболевания туберкулезом

Опрос

Мнение

Можно ли бить людей (заключённых)?

Петер Оборн

Петер Оборн

Главный политический комментатор газеты "Тhe Daily Telegraph"

Избиение любого задержанного или осужденного абсолютно неприемлемо и является грубым нарушением их человеческих прав.
Подать обращение

Проверить статус обращения

  • Подано 3379 обращений
  • Обработано 1053 обращения
  • В РФ работают 724 члена ОНК
  • 79 ОНК работают в РФ