22 марта 2017, 00:36 нет комментариев

Ильдар Дадин: "Если бы не было общественного давления, то я сидел бы там или был бы убит"

Поделиться

10 марта 2017 года. Новый пикетный отсчет Ильдара Дадина. Фото со страницы Алексея Абанина в Twitter

Все то время, что мы с ним беседовали, он практически не расставался с ней. Ребята держались за руки, улыбались друг другу так счастливо, как это делают только очень близкие и родные люди. Они еще слишком мало времени рядом, вместе и, что особенно важно, – на свободе. Активист Ильдар ДАДИН, приговор которому по ставшей весьма скандальной «политической» статье УК был отменен Верховным судом РФ в конце февраля, вместе со своей женой Анастасией ЗОТОВОЙ на протяжении нескольких часов объяснял ответственному редактору «НГ-политики» Розе ЦВЕТКОВОЙ и корреспонденту «НГ» Дарье ГАРМОНЕНКО, почему спустя несколько дней после освобождения он снова вышел на одиночный пикет, что помогло ему выжить в карельской колонии, каким он видит будущее страны и собирается ли уезжать из России. Но даже после этого долгого и временами трудного разговора удивление все равно никуда не делось: как ему, прошедшему через бесчеловечные пытки и издевательства, удалось сохранить силу духа и гражданского мужества?!

Анастасия Зотова и Ильдар Дадин договорились быть вместе, пока любят друг друга. Фото Розы Цветковой

– Настя, позвольте прежде всего выразить уважение вам – ведь благодаря вашей настойчивости мы все узнали о произволе и «праве» силы в отношении заключенных, и не только, кстати, в той колонии, где сидел ваш муж. И хотя факты, им озвученные, не удалось доказать в полной мере, это все равно заставило и власть, и общество в очередной раз констатировать: ни о каком соблюдении прав людей в местах заключения в России говорить не приходится. Теперь у Ильдара есть все основания требовать реабилитации за неправомерный приговор.

Анастасия Зотова, без слов и улыбаясь очень светло, смотрит на Ильдара.

Ильдар Дадин: То, что я вышел, – это хорошо, но цель-то не достигнута. Я раньше боролся за то, чтобы статью (212.1 УК. – «НГ-политика») отменили, а после пыток в колонии – за то, чтобы привлекли к ответственности тех негодяев, которые это творили, и не только со мной. Эти… (редакция «НГ-политики» вынуждена ставить отточия вместо определений Дадина, чтобы не быть обвиненными в заведомом оскорблении чести и достоинства указанных им людьми, но о сути можно наверняка догадываться) начальник колонии ИК-7 Сергей Коссиев и другие все еще там и по-прежнему издеваются над людьми. Настя опубликовала мое письмо 1 ноября 2016 года, а заключенный Габзаев утверждает, что его пытали 20 декабря: накрыли покрывалом и придавили к полу, потом отвели в кабинет начальника и там начали бить. Есть и другие факты, а эти… все еще там. Ну, меня освободили, но больших-то побед нет.

– Может, победа в том, что Конституционный суд постановил, что статью 212.1 УК РФ, по которой вас посадили, нужно изменить, если вообще не отменить? И даже определил сроки, в течение которых это нужно сделать. Что вы понимаете под большой победой и что вообще заставило вас прийти в протест шесть лет назад?

– В первый раз я участвовал в митинге 10 декабря 2011 года на Болотной. Поводом стала огромная масса фальсификаций и нарушений на выборах в Госдуму, выявленных наблюдателями. Меня возмутило, что какие-то… уверены, что могут думать за меня и принимать решения. Как бы я ни голосовал, они считают, что могут украсть мой голос и сказать: «А нам по фигу, как ты голосуешь, мы без тебя решим, кто будет тобой править». А в 2012 году я стал наблюдателем во время выборов Путина, я пошел именно потому, что наблюдатели доказывают одно, наша гостелевизионная и прочая пропаганда показывает другое, нас попрекают Госдепом, но я хотел сам приблизиться к истине, своими глазами увидеть, кто говорит правду, а кто лжет.

Но уже тогда к президентским выборам наступило некоторое отрезвление, снижение гражданской активности. Я думал, что если буду рассказывать людям о том, что сам увидел и выяснил, они тоже захотят прозреть и попытаться понять правду. Но большинство людей, с которыми я говорил, сразу же закрывались. Потому что и так интуитивно понимали, в отличие от меня, что выборы у нас фабрикуются, и для них это не являлось каким-то открытием, мол, всегда так было. И я понял, что мой способ не работает: большинство населения все устраивает. А ведь так, как я, думали и верили в перемены многие на том декабрьском митинге: мы расскажем, нас станет больше, а дальше мы станем такой силой, с которой придется считаться.

– Вы видите ошибки оппозиционных лидеров в том, что протестная активность спала?

– Я постоянно слышал, что мы объединены, но на поверку это оказалось не так. Ведь как происходили все массовые митинги после 2011 года?! Постоянно приходилось искать, куда пойти и нет ли хоть какой-то объединяющей силы. Лично для меня это и было все время основной проблемой: я видел толпы людей, но понимал, что, по сути, это толпа одиночек, потому что каждый, придя домой, не знал, к какой силе принадлежит – сегодня на митинге он чувствует себя частью протеста, но завтра не будет знать, с кем свои усилия согласовывать, куда их приложить, какой план действий.

– Значит, для вас не было авторитетов, за которыми вы были готовы идти в оппозицию?

– Никаких лидеров не было, я готов был идти один. Но все равно пытался понять, почему нет такой силы, у которой есть авторитет и репутация, что это честные люди и к ним можно прислушиваться: когда мы выходим и что мы делаем дальше. Понимая, что ее, этой авторитетной силы, нет, я осознавал, что нужно самим ее создавать. И были у меня неоднократные попытки объединяться с активными людьми, не с лидерами я общался, а с обыкновенными людьми, с теми, кто выходил на улицу. Мне кажется, что свобода человека – это умение брать на себя ответственность и самому что-то делать. Свободный человек не ждет, что ему покажут инструкцию и все сделают.  Я ищу – не за кем мне идти, а – с кем.

– Считаете, что в оппозиции не должно быть лидера?

– Смотря что мы понимаем под этим словом: это пастух или тот, вместе с кем ты идешь. Надо понимать, что никто за тебя не будет что-то делать: ни Навальный, ни Дадин, ни Касьянов, ни Путин. Ты сам должен брать на себя ответственность, как объединяться и что-то делать.

Если будет много таких людей, которые будут понимать, что нам нужно самим быть инициаторами, а не искать нового Путина, то тогда может что-то получиться. Люди должны понимать про себя: «Я гражданин, в соответствии с Конституцией являюсь частью народа, и мы – это власть». Население не понимает, что они – власть, а госорганы – служащие, они должны служить нам. Поэтому я ищу таких же людей, которые понимают, как у Буковского написано: «Я – власть, я – партия, я – народ». И мы как власть должны сами организоваться и начинать добиваться результатов. Госслужащие сегодня не выполняют своих функций: ни прокуратура не контролирует законность действий, ни органы следствия не проводят реального объективного расследования, ни суды не выполняют своих функций по соблюдению прав граждан, а делают все, чтобы их нарушить, они не занимаются обеспечением законности. Народ должен добиваться соблюдения законности, но демократическим и мирным путем.

Любой режим считается лишь с силой: если ты один, тебя посадят, убьют и все. А сила мирных – в количестве. В любом государстве меняет жизнь в лучшую сторону всегда активное меньшинство. Те, кто выходит на улицу и начинает требовать. Даже в 1991 году вышло не большинство, а активное меньшинство. Задача меньшинства, которое борется за создание демократического государства, создавать какие-то структуры, координирование, а не просто говорить.

– Вы сейчас для себя не видите какие-то политические силы, к которым вам хотелось бы примкнуть? ПАРНАС, «Яблоко» или «Солидарность» Бориса Немцова, не пытались с кем-то из них контактировать?

– Не пытался, пока никаких предложений от них не поступало, и я не уверен, не чувствую у них попыток построить какую-то демократическую систему, не ощущаю, что в этих организациях есть отклик снизу вверх, обратная связь со сторонниками и что это не очередная вертикаль. Пока для себя никого не вижу. Нужны формы объединения, не какая-то тесная тусовка. Давайте вспомним опыт польской «Солидарности». У них примерно тот же уровень режима был, даже в чем-то более жесткий, и тем не менее они смогли создать партию. А из тех сил, которые есть сейчас у нас, не уверен, что есть хоть одна действительно демократическая, такая, где человек может влиять на ее деятельность.

– И все же, Ильдар, именно меньшинство, как нам кажется, за вас заступилось, многие СМИ стали писать об этом. И, возможно, возмущение многих и многих людей неправомерностью приговора вынудило власть пересмотреть решение в отношении вас.

– Вот именно – она была вынуждена. Если бы не было обшественного давления, то я сидел бы там или, возможно, был бы даже убит. Там же сидят люди криминального мира, и если у человека нет родственников, а у администрации колонии есть цель человека задавить, уничтожить, она это делает и об этом никто не знает.

– Вы были готовы к посадке? В информационном поле до сих пор присутствуют утверждения, что вы сами провоцировали и до сих пор провоцируете систему...

– Я, когда видел, что уже за перепосты людей сажают, понимал, насколько высока вероятность того, что и меня посадят. Но даже предполагая это, продолжал свою деятельность в рамках своих конституционных прав и законности. Если я провоцировал их, то максимум на соблюдение закона. Поэтому, считаю, все задержания были абсолютно незаконны, и я указывал на то, что по Конституции они не имеют права меня задерживать, потому что у меня есть право выражать свой протест мирным путем. Я отстаивал свои права. Общественно опасным считалось только то, что я свои акции не согласовал, а не то, что реально напал на кого-то. А, по их мнению, даже мыслепреступление – уже есть опасность.

Та самая Сегежская ИК-7, где, по словам Дадина, в камерах оставляют включенным на ночь свет и беспрестанно орущие динамики, где непокорным выдают трусы на несколько размеров меньше и с подтеками гноя и крови.

– Ранее вы признались в том, что во время пыток вы сломались буквально сразу же. Вы не ожидали такого?

– Я не ожидал пыток. Я надеялся, если и убьют, то быстро. Я готовился к смерти, но я не ожидал, что их цель будет меня не убить, а, наоборот, оставить в живых, чтобы бесконечно заставлять чувствовать боль. Как у мыслящего человека у меня было критическое восприятие информации о пытках, изначально казалось, что не может быть такого в реальной жизни. И понимаю, что даже разумные люди до сих пор не могут поверить тому, что я говорю.

– А что все-таки значит «сломался»?

– Именно сломался, от боли. Когда боль постоянная, вы не знаете, что сделать, чтобы ее прекратить. Было уже все равно, что со мной сделают: пусть насилуют, пусть что угодно, лишь бы боль прекратилась. Я еще об этом пока никому не говорил, но это была настолько дикая и сильная боль, настолько я был потерян, что даже если бы меня убили, это был бы лучший выход, чем терпеть дальше эту боль. Они меня сломали, этого они и добивались. Чтобы человек их боялся. Завтра, когда мы тебя не будем избивать, ты будешь любить нас только за то, что мы тебя не мучаем. Я увидел параллель: Джордж Оруэлл «1984», там человек стал любить своего мучителя, Большого брата. Он понимал прекрасно, кто дает указание на пытки, включает рубильник. Здесь происходило то же самое. У меня, я считал, иммунитет к так называемому стокгольмскому синдрому, но когда боль прекращалась, даже возникало благорасположение к мучителям, хотя мой разум и возмущался. На автомате это чувство возникает, когда после жесткого прессинга – его прекращают.

– Вы утверждали, что такие репрессивные меры применяются ко многим в этой злополучной колонии?

– В ИК-7 – к большинству по прибытии. Чтобы унизить и подавить людей. И в назидание другим, чтобы не смели голос подать. Коссиеву, мне казалось, даже приятно было осознавать всю безграничность своей власти, когда никакого достоинства у человека не остается, он смотрит униженно в пол, боится глаза поднять.

– Всех ломает такое изначальное унижение?

– Большинство. Несломленных – единицы. На УДО можешь не рассчитывать, если начинаешь сопротивляться, как и на свидание с близкими. А если у человека срок пять-шесть, восемь лет, и тебя будут постоянно пытать на протяжении всего твоего срока? Это осознание пыточной неотвратимости ужасно, и я не удивлюсь, если кто-то реально начал от прессинга сходить с ума.

– Что давало силы вытерпеть все это?

– Было несколько случаев, когда я реально был готов покончить с собой, потому что не видел выхода вообще. Бесконечное страдание и пытки, избиение, угроза изнасилования, пытка холодом, голодом. Бесконечные унижения, например, то, что ты холодную грязную воду из забитой раковины должен выливать просто одними руками в унитаз… Включенный свет на всю ночь каждый день, беспрестанно орущие динамики, чувствуешь себя как в нацистском концлагере. Это все в комплексе действует так, что ты реально боишься сойти с ума.

– Так воздействуют на некоторых, чтобы остальным неповадно было?

Зотова: Я отвечу: там выстроена система насилия, одно дело, если бы только Ильдара так прессовали, но там избивают всех. И, конечно, они, фсиновцы, не очень рады, когда это попадает в прессу. Дело в том, что политических заключенных в пыточные колонии раньше не отправляли. Узники Болотной Луцкевич, Полихович, например, сидели в более-менее приличных условиях, у кого-то даже были облегченные условия содержания: свидание раз в месяц, посылки максимально приемлемые, не по 20 кг, а по 40–60.

Дадин: Это можно рассматривать как угодно. Может, они думали, что я потом просто уеду из страны, как многие. Отчасти, наверное, их цель в этом и состояла. Там все пытки основаны на унижениях. Мне было очень сложно признаться в том, что меня опускали головой в унитаз, в том, что с меня снимали трусы и угрожали изнасиловать. Можно разные версии выдвигать, но вряд ли они предполагали, что это станет достоянием общественности. Потому что то, как там устроены заслоны по выходу информации, не давали шансов общаться с внешним миром. Про меня Максименко (замдиректора ФСИН) сказал, что я имитатор, но ко мне адвокатов долго не пускали, чтобы я не мог сообщить о том, что там происходит. С другой стороны, это показательно: смотрите, что с вами может произойти за мирные законные протесты – все эти издевательства, так же как и сам факт посадки. Так что я уверен, все, что происходило со мной, – строго в назидание другим. И это реально подействовало: я знаю много друзей, которые перестали выходить так часто, как раньше, именно с оглядкой на эту статью (212.1 УК).

– Буквально только выйдя из этой репрессивной зоны, вы снова пошли на одиночный пикет, и вас арестовали. Вы опять готовы, что ли, попасть в колонию? Пока «многократнопикетовая» статья не отменена ведь.

– Я бы не понял себя, если бы сказал, что я не готов. Сокамерники меня замучили этим вопросом: «Ну и чего ты добился? А сейчас еще выйдешь, и тебя снова посадят». Ну, а что получается, я один раз не хотел быть соучастником преступлений и говорил правду, а теперь отступлюсь? Я один раз не стал негодяем, чтобы потом им стать?! Я, наоборот, должен быть еще более тверд. И если не отменят статью, естественно, я готов сесть. Единственное, как любому человеку, мне надо отдохнуть. Я мог бы отойти от дел максимум на полгода, просто чтобы в себя прийти, чтобы вкусить, как это ни громко сказано, воздуха свободы.

– Анастасия сразу после вашего освобождения говорила, что вам лучше бы уехать из страны?

– Временно отдохнуть – да. Эмигрировать – нет. Должны разумные люди сохранить себя и мысль. У меня еще до посадки было ощущение, что уезжать из страны – неправильно. Есть книга «Диссидент» Александра Подрабинека, написанная в 70–80-е годы, у него было такое же ощущение. По его наблюдениям, путь политического активиста в то время был недолог: два-три года деятельности, и либо на восток – в тюрьму, либо на запад – в эмиграцию. И я читал Валерию Новодворскую, она относилась к тем, кто уезжал, как к предателям. Несмотря на то, что я сам некоторых друзей провожал и радовался за них – для чего им погибать в этой системе зла, но я чувствовал в сердце, что тебя вроде бы бросили и нас все меньше становится. После пыток я сам готов был уехать, потому что сломался, но сейчас мне кажется, что каждый должен сам определять: позволяет ему совесть уехать или велит остаться. У кого-то, может, страх за семью, за любимого человека и т.д. Меня пока совесть не отпускает. Я сначала собирался уехать, но когда узнал, что других избивают, я почувствовал, что имею не больше права избежать этих страданий, чем они. Я не могу оправдать себя.

– Но они же боятся и даже вслух вас не поддерживают?!

– Там есть люди, которые поддерживают, даже невзирая на репрессии. Там было семь человек в строгих условиях содержания (СУС), с которыми я общался, они меня поддерживали. Несмотря на то что там репрессии за малейшее сострадание. Там сидел один Жуков, у него были головные боли, я попросил для него таблетки, сотрудник позвал старшего начальника, и тот мне сказал с угрозой: «Попытка заступиться за другого – это плохая здесь примета». Но меня люди пытались поддержать морально и без всякой выгоды для себя.

– Изменилось ли отношение к вам руководства колонии ИК-7 после обнародования информации о пытках и правозащитных проверок?

– Изменилось лишь в том, что открыто меня не могли уже пытать и избивать, даже включили отопление, и все общение со мной происходило строго под видеорегистраторы. Но там, где можно было обойтись обходными маневрами, они делали это с особым удовольствием. Например, слишком тесные трусы, на несколько размеров меньше, и с подтеками чужого гноя и крови, нелепая и неудобная одежда, в которой мы выглядели как клоуны – один рукав очень короток, другой, наоборот, слишком длинный, он лезет в еду и помойную воду. Все было настроено на унижение. Так что через очевидные вещи немного лучше стало отношение, а через неочевидные – наоборот, третирование усилилось. Раньше громкая музыка была по выходным дням, от подъема до отбоя, с 5 утра до 9 вечера. После публикации Настиного письма музыку стали делать потише. Но только со мной, других продолжали этим пытать.

– Что вас держало, несмотря на попытки сломать? Что придавало сил?

– Так как я знал, как больно было бы для меня, если что-то случилось бы с Настей, то соответственно понимал, как больно будет для нее, если что-то случится со мной. А второй стимул более идеологический: я понимал, что если со мной что-то случится, эти… лишь довольно потрут руки, что одним борцом стало меньше. Но ключевым, главным, был третий стимул: мне хотелось предостеречь друзей, чтобы знали, что там творится. Я хотел выжить с целью донесения информации. Либо чтобы они уезжали, либо понимали, что их ждет, если будут бороться. Это придавало мне сил, честно. А после публикации Настиного письма я увидел много писем с пожеланиями держаться и понял, что я нужен кому-то. Больше всего меня поразило, что во мне, оказывается, есть необходимость, и это придало мне очень много сил.

– Известно, что дело в отношении вас возбудили после акций в поддержку братьев Навальных. А сам Алексей Навальный, например, каким-нибудь образом выразил поддержку вам? Или другие лидеры оппозиции?

– Нет. С этой стороны вообще никакой поддержки не было, ни писем, ничего. Но, правда, была поддержка со стороны Михаила Ходорковского: мне перечислили летом прошлого года 100 тыс. руб. Мне Настя сказала, что они до сих пор где-то у нее сохранены.

– А что дальше, чем планируете заниматься?

– Пока твердо ни в чем не уверен, кроме одного, что буду и дальше выходить на протест. Пока я борюсь с этим злом и подлостью, мракобесием, и чем дальше, тем больше я уверен, что нельзя по-другому. И тем меньше у меня страха перед физической смертью. Я лишь уверен, что продолжу оставаться человеком. В какой форме я буду протестовать: пикеты, правозащитная деятельность – я до конца ответить не могу.

– А как же Настя? (разговор продолжался в ее непродолжительное отсутствие), она ведь боится и за вас, и за себя. Вы ее слышите?

– Это самая сложная проблема, от которой больнее всего. Потому что мне кажется, что я ее все-таки люблю, и, конечно же, ее слова имеют самое большое значение для меня.

– Но не секрет, что многие подозревают: вы с ней специально заключили такой фиктивный брак, именно в помощь вам.

– Я не знаю, кто там как трактует, но мы заранее с Настей договорились, что честность превыше всего. Для нас брак был лишь инструментом, мы договорились, что пока мы любим друг друга, мы будем находиться вместе. Для нас это не какая-то дань традиции, обещания до гроба любить друг друга. Потому что я считаю, если люди не любят друг друга, они гораздо больше причиняют боли и зла, если будут обманывать, физически находясь рядом. Я видел это на примере отца и матери, как мне кажется. Государство принудило нас заключить брак, потому что любящим людям не дают свидания, если они не в браке. А если мы разлюбим друг друга, то просто разойдемся, чтобы не делать боли друг другу и не лицемерить.

– Теперь ваша фамилия, ставшая в каком-то смысле нарицательной, может помешать устроиться на приличную работу, обеспечивать семью. У вас есть сейчас финансовые трудности?

– Есть. У меня они были и до данных событий, и не только у меня. Я видел, как к друзьям, которые работали на более-менее хороших работах, приходили и грозили, что, если не будут доносить, их уволят. И через несколько дней увольняли. Я понимал, что власть в первую очередь давит через средства существования, чтобы человек не мог противостоять. И это действует по-прежнему на любом уровне. Те же правозащитники раньше могли помочь сотням людей, а сейчас, без зарубежного финансирования, всего лишь нескольким. Поэтому я понимаю, что высокооплачиваемую работу мне будет трудно найти. Но точно так же я понимаю, что пусть я буду неудачником в социальном плане, на какой-то низкоквалифицированной работе, даже дворником буду работать, но главное – оставаться человеком и противостоять этим... Я уверен, что свободный человек должен сам себя обеспечивать. Если я хочу кому-то помогать, в первую очередь я должен помочь себе. А если не смогу, то и другим буду не помогать, а мешать больше.

– За компенсацией ущерба вы будете обращаться?

–Я буду требовать компенсации через национальные финансовые средства, но так как наш российский суд не отменил и не признал нарушением привлечение меня по этой статье, а признал лишь суровость излишней, то в остальной части я буду требовать через ЕСПЧ.

– Считаете ли вы, что ваш пример заставил нашу систему хотя бы чуть-чуть сдвинуться?

– Я был на острие гражданского общества, оказывается, что даже один человек может показать очень сильный пример своими действиями и сподвигнуть к изменениям. Но в отрыве от гражданского общества он – никто, одного всегда легче раздавить. Ведь единственное необходимое условие для торжества зла – отсутствие действий добрых людей.

Источник: Независимая Газета

Комментарии

Чтобы оставлять комментарии необходимо войти на сайт или зарегистрироваться

Страхование заключённых


Страхование от несчастных случаев


Страхование от заболевания туберкулезом

Опрос

Мнение

Что я думаю о социальной сети Gulagu.net, проекте против коррупции и пыток?

Бабушкин Андрей Владимирович

Бабушкин Андрей Владимирович

Член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, член ОНК Москвы

Социальная сеть  Gulagu.net  - наиболее авторитетный и эффективный негосударственный правозащитный ресурс.  Авторы постов и открытых писем не всегда бывают правы  и не всегда могут  проверить достоверность информации, однако  они всегда действуют в общественных интересах и пытаются помочь людям. Обижаться на Gulagu.net, если они бывают неправы, то же самое, что  ругать полицейского, который, задержав киллера при захвате, сломал ему щипчики для ногтей.
Подать обращение

Проверить статус обращения

  • Подано 3460 обращений
  • Обработано 1053 обращения
  • В РФ работают 724 члена ОНК
  • 79 ОНК работают в РФ